Город в небе сохранил силу образа, Элизабет — присутствие, но между политической сценой и серией арен зияет всё тот же разрыв.
Букера почти топят у входа, а затем Колумбия раскрывается солнечной открыткой. Дети играют, квартет поёт знакомую песню в невозможной для 1912 года аранжировке, баржи проплывают между белыми башнями. Город сначала продаёт собственный миф, и игрок успевает почувствовать его привлекательность до того, как ярмарочная лотерея показывает цену порядка. Эта последовательность по-прежнему точна. Расизм, религиозный культ и американская исключительность не спрятаны в аудиодневниках — ими организовано общественное пространство. Проблема появляется позже, когда игра начинает говорить сразу о нескольких больших темах и каждую подчиняет трюку с параллельными мирами. Красивый вход задаёт вопрос, на который последующие арены отвечают слишком узко.
Спутница не требует защищать себя в бою. Она ищет монеты и боеприпасы, предупреждает об опасности, открывает разрывы с укрытиями или оружием. Главное происходит между перестрелками: Элизабет замечает витрины, меняет выражение лица, отстаёт у интересного предмета, спорит с Букером. Её присутствие превращает путь из монолога героя в отношения, которые постоянно меняют смысл задания.
Самостоятельность частично иллюзорна. Элизабет не может сорвать план, уйти по другому маршруту или отказаться снабжать игрока. В сценах она моральный центр, на аренах — удобная система доставки. Разрыв особенно заметен после жестокого эпизода: персонажи ещё переживают случившееся, а через минуту Букер снова собирает еду из мусорной корзины и расстреливает десятки людей.
Sky-Line обещают вертикальный бой. Можно прыгать между рельсами, падать на противника, менять высоту и уходить за арену. В нескольких больших сценах это работает: пространство складывается в маршрут, а опасность заставляет двигаться. Чаще рельс становится кольцом вокруг площадки, где враги прибывают волнами.
Оружие качественно звучит, способности позволяют подбросить цель, поставить ловушку или натравить механического патриота, но ограничения мешают эксперименту. Букер носит два ствола, улучшения дороги и привязаны к конкретной модели, нужная версия может долго не попадаться. Игра выдаёт много похожего оружия и одновременно наказывает за смену. К концу надёжная пара стволов побеждает любопытство.
Конфликт Основателей и Vox Populi сначала выглядит спором о власти и насилии. Затем переход в другую реальность сокращает политическую историю до серии резких превращений. Дейзи Фицрой получает функцию зеркала для Комстока, угнетённые превращаются в ещё одну армию противников, а Букер реагирует знакомым тезисом о двух одинаковых крайностях. Контекст не выдерживает симметрии: государственная машина и восстание существуют в разных условиях, но механике шутера нужны новые цели.
Именно здесь Колумбия начинает уступать собственным декорациям. Плакаты, музеи и проповеди показывают сложнее, чем персонажи успевают обсудить. Мир просит задержаться, игра подталкивает к следующему разрыву.
Последний час ловко возвращает ранние детали и меняет взгляд на Букера, Элизабет и Комстока. Маяки, крещения и варианты одной судьбы собираются в сильный образ. Но правила параллельных миров меняются под нужный эффект, а эмоциональное решение маскирует причинные вопросы монтажом. Финал легче почувствовать, чем последовательно объяснить.
Это не обязательно недостаток само по себе. Ошибка в другом: игра использует бесконечность вариантов, чтобы привести к единственной заранее подготовленной развязке. Тема выбора звучит шире доступного действия.
BioShock Infinite до сих пор стоит пройти ради первого часа в Колумбии, работы Элизабет и финального визуального ритма. Художники и сценаристы создали пространство, которое можно читать по архитектуре, музыке и тому, кого допускают на праздник. Семь — потому что механическая половина редко поддерживает этот разговор.
Перестрелок слишком много, враги повторяются, рельсы не раскрывают обещанную свободу, а политический конфликт упрощается, когда сюжету требуется следующая армия. Это не провал, скрытый ностальгией, и не безусловная классика. Это яркая игра о выборе, которая чаще всего разрешает выбрать карабин.
Колумбия прячет важные голоса в необязательных комнатах. Записи расширяют историю Финка, Лютесов, Комстока и жителей города, но способ их сбора спорит с темпом сюжета. Пока Элизабет зовёт дальше, Букер обыскивает мусорные корзины, крутит замки и возвращается за шифром. Исследование награждает контекстом, однако превращает серьёзные свидетельства в коллекционные предметы. Пропустив запись, игрок может не понять мотив; найдя все, услышит несколько повторов уже показанной мысли. Первая BioShock оправдывала аудиодневники руинами погибшего общества. В живой Колумбии люди находятся рядом, и особенно заметно, как часто история предпочитает магнитофон разговору.
Финал хочется обсуждать.
Перестрелки перед ним хочется поскорее закончить.
Редакционная оценка по десятибалльной шкале.