На полотнах Марка Шагала люди летают над крышами, скрипачи играют, сидя на печных трубах, а невесты парят в воздухе рядом с женихами — и почти всегда фоном для этих сцен служат деревянные домики с покатыми крышами и узкие местечковые улочки. Это не абстрактная фантазия, а вполне конкретный город: Витебск, где художник провёл детство и юность и куда мысленно возвращался всю жизнь, даже прожив десятилетия в Париже и Нью-Йорке. Разберёмся, как витебский период определил язык одного из самых узнаваемых художников XX века.

Дом на Покровской улице

Марк Захарович Шагал родился в 1887 году в местечке Лиозно под Витебском, в еврейской семье: отец занимался тяжёлым физическим трудом — работал у торговца сельдью, мать держала небольшую бакалейную лавку. Вскоре семья перебралась в сам Витебск, а в 1900 году отец Шагала приобрёл скромный одноэтажный деревянный дом на Покровской улице, на тогдашней окраине города. Именно здесь прошли детские и юношеские годы будущего художника — вплоть до отъезда на учёбу.

Дом на Покровской не был случайным адресом для творчества Шагала: десятилетия спустя, уже будучи признанным мастером, он посвятил витебскому детству отдельную главу автобиографической книги «Моя жизнь», где подробно, с теплом и иронией описывал быт этого дома, лавку матери, соседей и городские улицы. Сегодня в этом здании открыт мемориальный дом-музей: экспозиция воссоздаёт обстановку рубежа XIX–XX веков — предметы быта того времени, копии архивных документов и репродукции ранних работ художника, связанных с семьёй и городом.

Первые шаги в живописи

Формальное художественное образование Шагал начал уже в Витебске — в частной школе живописи и рисования, которую держал местный художник Юдель Пэн. Пэн был известен как педагог, воспитавший целую плеяду еврейских художников из черты оседлости, и именно у него будущий классик модернизма получил первые профессиональные навыки. Позже Шагал продолжил обучение в Санкт-Петербурге, а с 1910 года на несколько лет уехал в Париж — тогдашнюю мировую столицу авангардного искусства, где сблизился с кубистами и другими новаторами живописи и выработал собственный, узнаваемый стиль, в котором сочетались элементы кубизма, примитивизма и еврейского местечкового фольклора.

Даже находясь в Париже, Шагал не порывал связи с Витебском: в 1914 году он вернулся в родной город — отчасти для того, чтобы жениться на Белле Розенфельд, дочери витебского ювелира, отношения с которой стали одной из центральных тем его творчества на десятилетия вперёд. Начавшаяся вскоре Первая мировая война помешала быстрому возвращению в Париж, и Шагал на несколько лет остался в России.

Комиссар по делам искусств и художественное училище

После революции 1917 года Шагал получил неожиданное для художника-модерниста государственное назначение: в 1918 году его утвердили комиссаром по делам искусств Витебской губернии — должность он занимал вплоть до 1920 года. На этом посту он занимался организацией художественной жизни города: оформлением праздничных мероприятий, созданием новых учебных заведений, привлечением художников к работе в провинции.

Главным делом этого периода стало основание Витебского народного художественного училища — учебного заведения, куда Шагал пригласил преподавать целый ряд заметных художников того времени, включая своего бывшего учителя Юделя Пэна. Замысел был амбициозным: превратить провинциальный губернский город в один из центров нового искусства, доступного широкой публике, а не только столичной элите.

  • училище давало бесплатное художественное образование студентам разных сословий и вероисповеданий;
  • преподавательский состав объединял художников разных направлений — от академического реализма до крайнего авангарда;
  • именно вокруг этого училища на короткое время сложилось витебское художественное сообщество, ставшее заметным явлением в истории русского авангарда.

Конфликт с Малевичем и отъезд

Идиллия оказалась недолгой. Шагал пригласил преподавать в училище Казимира Малевича — основателя супрематизма, к тому моменту уже известного своей радикальной геометрической абстракцией. Разногласия между двумя художниками оказались не просто стилистическими: Малевич довольно быстро подчинил себе значительную часть студентов и преподавателей, продвигая супрематизм как единственно верное направление нового искусства, тогда как Шагал отстаивал более образный, фигуративный и лично окрашенный подход к живописи.

Большую часть жизни Шагал провёл в Париже и Нью-Йорке, но подписывался под этим воспоминанием всю жизнь: узкие улицы Витебска он продолжал писать десятилетия спустя, уже будучи мировой знаменитостью.

Конфликт обострился настолько, что Шагал фактически потерял контроль над созданным им же училищем и в 1920 году покинул Витебск — сначала переехал в Москву, где работал над оформлением Государственного еврейского камерного театра, а затем, в 1922 году, окончательно уехал за границу. Больше он не возвращался жить в Советский Союз, хотя город и продолжал возвращаться в его живопись — в виде домиков с покатыми крышами, синагог, местечковых типажей и постоянно узнаваемых деталей витебского пейзажа.

Как Витебск помнит художника сегодня

При жизни в СССР имя Шагала долгое время оставалось в тени как имя эмигранта, чьё искусство не вписывалось в официальную советскую эстетику. Ситуация изменилась только во второй половине XX века, а системная работа по музеефикации витебского наследия художника развернулась уже после распада Советского Союза. В 1992 году в городе открылся художественный центр, посвящённый графике и живописи Шагала — в здании бывшего банка в историческом центре Витебска, где выставлены оригинальные литографии и офорты художника разных периодов его жизни.

Спустя пять лет, в 1997 году, открылся и второй, более личный музей — мемориальный дом-музей на Покровской улице, тот самый дом, купленный отцом художника в 1900 году. Это разделение на два музея отражает и два пласта наследия: художественный центр показывает Шагала как зрелого мастера с мировым именем, а дом-музей — то место, где формировался его взгляд на мир, впоследствии узнаваемый в любой точке земного шара по летающим влюблённым и скрипачам на крышах.

Почему витебский период так важен для понимания Шагала

Искусствоведы нередко подчёркивают, что без витебского контекста многие образы Шагала теряют часть смысла. Деревянная архитектура местечка, еврейский религиозный и бытовой уклад, сама топография небольшого губернского города на слиянии рек — всё это стало не декорацией, а структурным элементом его художественного языка. Шагал ушёл далеко за пределы реалистического изображения родного города, но сохранил его пространственную логику: дома, парящие или наклонённые под неестественным углом, часто повторяют реальную застройку витебских улиц, какой она была на рубеже XIX и XX веков.

Особое место в этом визуальном словаре занимает мотив скрипача — фигуры, которая появляется на полотнах Шагала снова и снова, часто в самых неожиданных ракурсах: сидящей на крыше, парящей над улицей, вплетённой в свадебную сцену. Исследователи связывают этот образ напрямую с витебским бытом: клезмерская музыка, то есть традиционная еврейская инструментальная музыка местечек, звучала на свадьбах, праздниках и повседневных городских событиях, а сам музыкант воспринимался как фигура, связывающая обыденную жизнь с чем-то выходящим за её пределы. Много позже, уже в эмиграции, этот мотив приобрёл дополнительный слой смысла — как символ культуры, унесённой с собой в изгнание.

Признание уже вне Витебска

После окончательного отъезда из СССР карьера Шагала развивалась в основном между Францией и США: в 1920–1930-е годы он много выставлялся в Париже, в годы Второй мировой войны из-за преследований по национальному признаку был вынужден эмигрировать в Соединённые Штаты, а после войны вернулся во Францию, где и прожил до глубокой старости. За эти десятилетия он получил статус одного из ведущих художников XX века, работал не только с живописью, но и с монументальным искусством, витражами и театральными декорациями, в том числе для крупных европейских и американских учреждений. Но даже в самых поздних работах, созданных уже на юге Франции в преклонном возрасте, узнаваемые витебские детали — покатые крыши, скрипачи, местечковые типажи — продолжали появляться как устойчивый личный код художника.

Сегодня, спускаясь по Покровской улице к дому-музею или разглядывая литографии в художественном центре, легко увидеть эту связь напрямую — между конкретным провинциальным городом Российской империи и абстрактным, узнаваемым во всём мире визуальным языком одного из главных художников прошлого столетия. Для самого Витебска эта связь работает и в обратную сторону: город, который художник покинул совсем молодым и куда так и не вернулся жить, сегодня выстраивает значительную часть своей культурной идентичности именно вокруг памяти о нём — от названия художественных пленэров и фестивалей до туристических маршрутов по местам, так или иначе связанным с его детством и юностью.